Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в




НазваниеОбраз сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в
страница9/47
Дата конвертации05.08.2013
Размер6.5 Mb.
ТипАвтореферат
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   47

Приведенная таблица свидетельствует о том, что текст учебника формировал представление о Сибири как многонациональной части империи: упоминается 24 этнонима, обозначающих этническую принадлежность аборигенного населения региона. Название «россиане» подразумевало, по-видимому, восточнославянских переселенцев в регион. Наряду с ними из европейских народов, мигрировавших в сибирские губернии, упоминаются лишь поляки и зыряне.

Губернский сибирский город представляется как центр сосредоточения промышленных предприятий и место жительства купечества. Можно признать типичным следующее описание Иркутска: «Купцы здешние торгуют на Кяхте и знатнейших российских ярмонках. Имеет полотняную и шляпную фабрики, а из заводов находятся здесь стеклянной, свечные, сальные, кожевенные и мыловаренные; в уезде его суконная казенная фабрика»186. Информация об уездных городах региона по большей части ограничивается упоминаниями о том, на каких реках они расположены, а иногда фрагментарной информацией о занятиях жителей. Замечу, что занятиям сибиряков не посвящено специальных разделов учебника, но перечень их очевиден из текста: хлебопашество, скотоводство, торговля (главным образом «мягкой рухлядью»), охота, рыболовство, работа на местных заводах и фабриках.

Пристальное внимание автора к описанию пограничных линий в сибирских губерниях моделирует восприятие региона как пограничного, окраинного, защищающего империю от угрозы нападений со стороны внешних врагов.

Сравнение описания сибирских губерний с губерниями «внутренней», Европейской России свидетельствует о том, что автор игнорировал их отличия и рассматривал Сибирь как одну из многих составных частей Российской империи, лишенную ярко выраженного своеобразия, за исключением ее пограничного положения.

В рассматриваемом учебном пособии, как и в большинстве других привлеченных мною текстов данного жанра, сообщения по физической и экономической географии соседствуют с информацией этнографического характера. Так, в параграфах, посвященных характеристике народов России, содержатся краткие сведения об аборигенах Сибири. Этносы империи сгруппированы Е. Зябловским по «поколениям» (в целом соответствующим языковым семьям в современных лингвистических классификациях), например, народы финского, татарского племени и др. В большинстве случаев автор ограничивается безоценочными характеристиками, фиксируя внимание учащихся на расселении, занятиях и религиозных представлениях народов. При этом описание коренных этносов Сибири ничем не выделяются из сообщений о других народах страны. Исключение представляет лишь текст о татарах, которым соответствует следующая характеристика: «Они честолюбивы, горды, понятий хороших, рачительны, к разным ремеслам способны, по воспитанию и вере чистоплотны, трезвы и в образе жизни умеренны»187.

Обилием этнопсихологических характеристик отличается учебник Е.А. Лебедева для учащихся гимназий, выдержавший к 1873 г. четыре издания. В разделе «Народонаселение Сибири» содержатся яркие запоминающиеся описания внешнего облика, занятий и образа жизни сибирских аборигенов, приводится сведения об их численности, одежде, особенностях жилища и питания. Автор акцентирует особое внимание на тех чертах и качествах характера, которые отличают те или иные народы. «Тунгус своею беззаботностью и веселостью, подвижностью, ловкостью и остротой, приятностью и веселым юмором отличается от всех прочих сибирских племен, и потому его называют французом тундры. Хотя они хитры и пронырливы, но кротки и не знают лжи и обманов»188, – таково характерное для анализируемого учебника изображение коренных сибиряков.

Примечательно, что критерием сравнения для автора является европеец как некий идеальный тип, мерило человеческих достоинств. Бинарная оппозиция «европеец – дикарь» – часто повторяющийся элемент текста. При этом собирательное наименование «дикарь» в сознании автора тоже наделяется определенным перечнем характеристик, среди которых чаще других встречаются такие, как: «простодушие», «беззаботность», «отсутствие стремления к обогащению», «склонность к коллективизму», «восприимчивость к алкоголю». Остякам, например, посвящено следующее описание: «Они робки, суеверны и простодушны; в рабочее время неутомимы, но когда сыты – ленивы, как и все дикари. Охотно помогая друг другу в беде, они живут между собою как братья, верят друг другу во всем. Воровства между ними почти никогда не бывает: в домах нет ни замков, ни запоров, и часто имущество оставляется посреди тундры»189.

Показательно то, что автор критически относился к вопросу о влиянии русских на коренные народы региона, упоминая о кредитной кабале русских купцов над аборигенами – охотниками, о распространении русскими алкоголя как средства платежа за меха. Информативна следующая реплика: «Вообще камчадалы очень охотно перенимают чужие обычаи, и посредством хорошего воспитания можно было бы сделать многое из такого гибкого, способного, богатого фантазией народа. К несчастью, русские и казаки, с которыми им приходилось сталкиваться, не дают им хороших примеров. И камчадалы, при своем добродушии, остроумии и веселости, остаются по–прежнему ленивыми и чувственными, очень упрямыми и наглыми, когда с ними обходятся хорошо, низкопоклонными и преданными, когда им приказывают только и грозят»190.

Таким образом, в гимназическом учебнике географии русским в Сибири приписывались функции культуртрегеров, призванных познакомить аборигенов с ценностями просвещения, приобщить «дикарей» к достижениям европейской цивилизации, которые, к сожалению автора, русские переселенцы далеко не всегда реализовывали. При этом Лебедев, как и большинство авторов проанализированной учебной литературы, да и представителей российской этнографической науки, был убежден в том, что степень цивилизованности «инородческого» населения империи напрямую зависит от степени интенсивности и долговременности взаимодействия с русскими191.

Признавая самобытность коренного населения региона, Е.А. Лебедев отмечал и те качества этнического характера, которые считал поучительными для учащихся российских гимназий. «Главное отличие чукчей от остальных бродячих народов состоит в том, что они весьма деятельны, предприимчивы и склонны к торговле … в то время, когда русские суетятся и торопятся, чукчи торгуют с непоколебимым хладнокровием и изумительным спокойствием. И без весов чукча слышит рукой, если недостает в пуде табаку хоть фунта», – читаем о чукчах192.

Не менее значимо, что в учебнике поднимается вопрос об ассимиляции аборигенным населением русских мигрантов в отдельных районах Сибири, впоследствии активно обсуждавшийся пореформенной публицистикой. Сообщалось о том, что якуты по своим «духовным способностям» выше всех «инородцев» Сибири, что они ─ талантливые ремесленники (печники, плотники, мебельщики, косторезы, кожевники), имеющие хорошие способности к изучению письма и чтения. Автор писал о том, что русские охотно женятся на якутках. При этом русские перенимают якутский язык, так как «в Якутске – это модный язык, и есть русские селения, жители которых забыли свой родной язык ради якутского»193.

Бросается в глаза присущее большинству авторов учебной литературы по географии представление об этнической иерархии народов России. Оно было сформировано российскими учеными XVIII в., которые создали подробную этнографическую таксономию народов империи. В основу этой таксономии была положена широко трактуемая категория обычая, включавшая в себя такие элементы, как социальная и экономическая организация, питание, сексуальное поведение, ритуалы и нравы в самом расширительном понимании. На вершине этой иерархии стояли оседлые земледельцы, за ними следовали кочующие скотоводы и этнические группы, занимающиеся охотой и собирательством194. В соответствии с таким подходом скотоводы–якуты более развиты, чем «бродячие» охотники и рыболовы-остяки, но менее развиты по сравнению с русскими земледельцами. При чем последние, к сожалению авторов учебников, далеко не всегда сохраняли традиционный образ жизни своих предков в местах нового расселения, нарушая свою высокую цивилизаторскую миссию.

Итак, в гимназическом курсе географии Е.А. Лебедева обозначены отдельные аспекты «инородческого» вопроса, активно обсуждавшиеся в последней четверти века общественным мнением, среди представителей которого были и выпускники гимназий, изучавшие географию и этнографию империи по разбираемому учебнику.

Данный учебник отражает и основные ипостаси образа Сибири, считывающиеся в журнальной публицистике пореформенной России. Регион описывается как территория, отличающаяся суровыми природно-климатическими условиями, имеющая богатый, но мало востребованный потенциал для развития земледелия, скотоводства, обрабатывающей промышленности, охотничьего и рыболовного промыслов. Бросаются в глаза текстовые совпадения в описании природно-климатических и экономических особенностей региона в разных учебных пособиях по географии XIX в., что наглядно свидетельствует о том, что учебная литература была одним из основных источников формирования образа Сибири в общественном мнении России. Сравним характеристику отраслей хозяйства региона в учебниках Е.А. Лебедева и П. Белоха (табл. 6).

Таблица 6

Особенности экономического развития Сибири в освещении учебников географии 1860–1870-х гг.

Лебедев Е.А. Учебная книга географии:

Российская империя. СПб., 1873.

Белох П. Учебник географии Российской империи.

СПб., 1865.

1

2

Общая характеристика региона

«Сибирь – золотое дно», ─ говорит русская пословица. И действительно: ее бесконечные леса с пушным зверем, горы с неисчерпаемым богатством золота, серебра, свинца, драгоценных камней, каменного угля и графита, роскошные луга и тучные земли, могучие речные системы – представляют все данные для богатства, развития, прогресса и материального благосостояния. Но теперь человек едва дотронулся до этих богатств и добывает себе средства к жизни почти первобытными способами» (с. 132)

«Сибирь отличается весьма суровою природою, но на обширном ее пространстве представляется большое богатство и разнообразие произведений: горы ее обильны металлами, степные страны питают многочисленные стада рогатого скота и лошадей, реки и озера наполнены разными рыбами и обширные лесные страны служат местопребыванием дорогих пушных зверей» (с. 226)

Земледелие

«Только в юго-западных округах Тобольской губ., в долинах Алтая, в Минусинских степях и в Забайкалье земледелие составляет главное занятие жителей и вполне обеспечивает их. Здесь девственная почва родит рожь часто сам – 30, пшеницу сам – 20…В лесистой же полосе Сибири пашни очищаются из-под леса с большим трудом и дают урожай только в первые годы, а потом истощаются. Но так как урожаи здесь ненадежны, то жители не находят выгодным, вырубая лес, увеличивать число своих пашен» (с. 132–133)

«Земледелием в Западной Сибири занимаются русские и немногие из инородцев. В западной части этого края предел хлебных посевов составляет 58 гр. северной широты, но к востоку от Енисея, на пространствах, лежащих 2 гр. южнее, посевы удаются весьма редко… Самые обильные урожаи получаются в юго-западных округах Тобольской губ., в долинах Алтая, в долине р. Абакана и в Прибайкальском крае. Рожь родится здесь весьма часто сам – 30, пшеница сам – 20, такие же богатые жатвы доставляют и другие роды зернового хлеба» (с. 243)







































Продолжение таблицы 6

1

2

Скотоводство

«Скотоводство в Сибири имеет все данные для своего развития: и прекрасные луга, и степи, и множество незанятых земель. Поэтому оно составляет главное занятие инородцев южной Сибири и русских, особенно казаков, у которых редко содержится менее ста штук, а у многих стада состоят из нескольких тысяч голов. Более всего разводят овец простой русской и киргизской породы и лошадей, мелких и некрасивых, но сильных и неразборчивых на корм. Калмыцкие и бурятские лошади отличаются способностью к перевозке вьюков в гористых местах; рогатый скот у них гораздо крупнее, и коровы отличаются молочностью, а овцы имеют довольно мягкую шерсть и дают хорошую мерлушку. Особенною же пригодностью для холодных стран Сибири славится якутская лошадь» (с. 133)

«Скотоводством весьма успешно занимаются земледельцы Сибири; но оно более обширно в южных частях ее, особенно у казаков: там у редкого хозяина содержится менее ста штук, а у многих стада состоят из нескольких тысяч голов. Более всего разводят овец простой русской и киргизской породы, доставляющих сало и овчины; содержится также много рогатого скота и рабочих лошадей. Сибирские лошади мелки, некрасивы, но очень сильны и неразборчивы на корм. Скотоводство прибыльнее в Западной Сибири, потому что сбыт рогатого скота и лошадей обеспечивается потребностями горных заводов, золотопромышленности и обширной сухопутной перевозки» (с. 240)

«Калмыцкие и бурятские лошади мелки и некрасивы, но они весьма способны к перевозке вьюков в гористых местах; рогатый скот у них гораздо крупнее, и коровы отличаются молочностью, а овцы имеют довольно мягкую шерсть и дают хорошую мерлушку» (с. 238)

Рыболовство

«Рыболовство составляет одно из главных средств жизни для бродячих инородцев Сибири… Но оно имеет промышленный характер только по берегам Оби, где остяки не только кормятся рыбой, но и ведут меновую торговлю с русскими промышленниками, целое лето разъезжающими для этой цели по р. Оби» (с. 134)

«Рыболовство в больших размерах производится по Оби, по Иртышу и на озерах Зайсане и Байкале. Из красной рыбы здесь более всего ловятся осетры, а из частико вой муксун по р. Оби и омули на Байкале; они заменяют здесь сельдей… По причине дурного засола и неуменья приготовлять рыбы в прок, сибирское рыболовство ограничивается только удовлетворением местных потребностей» (с. 238–239)

Охота

«Звероловство в Сибири весьма значительно, и после Северной Америки она доставляет самое большое количество мехов, ценность которых ежегодно достигает 3 млн. руб. Участие земледельческого населения в этом промысле незначительно и состоит более в охоте на мелкого зверя – зайцев, хорьков, бурундуков, горностая и белки… В значительном количестве также ловится простая лисица, но лучшие сорта ее, а также соболь, горностай, колонок, бобр, росомаха и прочие, встречаются только в северных и восточных частях Сибири, где добывают их инородцы» (с.134)

«Звероловство в Сибири весьма значительно, и после Северной Америки она доставляет самое большое количество мехов. Участие земледельческого населения в этом промысле незначительно и состоит более в охоте на мелкого зверя – зайцев, хорьков, бурундуков, горностая; но самый большой и верный доход доставляет беличий промысел, в котором участвуют почти все жители… В значительном количестве также ловится простая лисица, но лучшие сорта ее, а также соболь, горностай, колонок, бобр, росомаха и прочие, встречаются только в северных и восточных частях Сибири, где добывают их инородцы» (с. 237)

Промышленность

«Горный промысел в Сибири занимает до 40 тыс. постоянных рабочих и особенно развит в Алтае, Саянских и Забайкальских горах… С 1745 по 1860 г. Алтайский горный округ доставил до 116 000 пудов серебра, а золота с 1830 г. ─ до 900 пудов. Ныне же в нем добывается еще медь, свинец, железо и каменный уголь…В настоящее время золото добывается здесь на всем пространстве от Саянских гор до Средней Тунгуски, и ежегодная добыча его доходит до  1000 пудов. В Забайкальских горах добывается также значительное количество золота… кроме еще получается серебро, свинец, железо и драгоценные камни: аметист, яшма, шерлы и др.

Промышленность обрабатывающая весьма мало развита. Восточная Сибирь почти вовсе не занимается обработкой своих сырых произведений, да и в Западной она состоит преимущественно в выделке кож и сала» (с. 136)

«Горные промыслы в Сибири ограничиваются преимущественно добыванием золота и серебра…Самые обширные горные промыслы производятся в Колыванском округе, в горах Алтайских... В них ежегодно добывается около 1000 пудов серебра, из которого отделяется до 100 пудов золота...

Промышленность фабричная и даже ремесленная в Сибири развита очень мало, особенно в восточной ее части. Почти всеми мануфактурными изделиями она снабжается из Европейской России; оттуда же получаются большею частью и изделия меллические, несмотря на то, что в ней самой нет недостатка в материалах, необходимых для их приготовления. Даже в скорняжном деле сибиряки уступают мастерам внутренних губерний, и нередко меха, в них выделанные, возвращаются в Сибирь для продажи» (с. 244)


Окончание таблицы 6

1

2

Торговля

«Сибирь всеми мануфактурными изделиями и колониальными товарами снабжается из Европейской России. Они закупаются оптом на ярмарках Ирбитской, Нижегородской, а частию в Петербурге и в Москве и отсюда идут в главные складочные пункты Сибири: Тюмень, Тобольск, Томск, Красноярск и Иркутск. В эти же города торговцы Сибири свозят свои местные товары: сало, кожи, мерлушки, меха и выменивают их на европейские, развозят по всем городам, селеньям и кочевьям Сибири… Размен с северными инородцами совершается более летом, для этого вниз по сибирским рекам отправляются торговцы с хлебом, табаком, тканями, металлическими изделиями, потребными для инородцев, и на берегах открываются торжки в разных местах, к которым стекаются инородцы. Особенно важными пунктами в этом отношении являются: Обдорск, Якутск и с. Островное на р. Колыме» (с. 136)

«Торговля Сибири замечательна не только по обширности оборотов, но и особенности своего характера. При отсутствии местной издельной промышленности фабричные товары закупаются на рынках Европейской России, как для самой Сибири, так и для соседних с нею стран Туркестана и Китая. Оптовая закупка разного рода тканей, галантерейных вещей, металлических изделий и колониальных товаров производится на ярмарках Ирбитской, Нижегородской, а частью в Москве и Санкт-Петербурге. Все эти товары сосредоточиваются в главных складочных пунктах, которыми служат для Западной Сибири города: Тюмень, Тобольск и Томск, а для Восточной – Красноярск и Иркутск. В этих городах запасаются товаром местные розничные торговцы, продающие его из лавок или развозом по ярмаркам, селениям и кочевьям… Размен с северными инородцами совершается более летом; для этого по сибирским рекам отправляются в них торговцы с хлебом, табаком, тканями, топорами, иглами и другими потребными в инородческом быту предметами, и по берегам открывают торжки в разных пунктах, к которым стекаются бродячие народы. Для этого торга существуют даже ярмарки в Обдорске и в с. Островном в Нижне-Колымском округе» (с. 245–246)

Приведенная таблица свидетельствует о том, что среди авторов учебной литературы по географии существовали определенные стереотипы в отношении интерпретации образа Сибири как природно-климатического и хозяйственно-экономического целого, которые не могли не повлиять на восприятие образа региона школьниками.

Возвращаясь к учебнику П. Белоха, отметим, что он подчеркивает протяженность и малонаселенность Сибири, занимающей третью часть Азиатского материка и почти 3/4 пространства Российской империи; ее исключительное в территориальном смысле положение в составе русского государства. Основную заслугу в присоединении региона автор приписывает не вольнонародной колонизации, а усилиям правительства, привлеченного пушными богатствами края.

В отличие от авторов других учебных пособий П. Белох уделяет большое внимание составу русского населения региона, называя в его числе казаков, разного рода сельских жителей, переселенных из малоземельных казенных губерний или отправленных на жительство взамен рекрутской повинности, а также ссыльнопоселенцев. Автор игнорирует беглых крепостных крестьян и старообрядцев, бежавших от притеснений со стороны властей, которые также являлись источниками формирования русского населения региона, и это игнорирование может быть объяснено цензурными соображениями. К числу специфических особенностей Сибири Белох относит ее земледельческий характер, отмечая, что большинство сибирских городов являются административными и военными центрами, а не местом средоточия ремесла и торговли, распространению которой мешают большие расстояния. В учебнике не встречаются прямые упоминания о перспективах развития региона, однако по тексту очевидно, что его будущее связывалось с увеличением населения, развитием обрабатывающей промышленности и торговли.

С Сибири начиналось изучение России в учебном пособии Ф. Студитского, к 1873 г. пять раз переиздававшемся. Автор назвал свою книгу «Географическими упражнениями для развития способностей детей и для первоначального изучения своего Отечества». По мнению педагога, изображенная на карте обширная и малонаселенная территория Сибири облегчает привыкание учеников к работе с картой, так как «легче находить и замечать на такой карте, где означено немного городов»195. Краткие сведения по физической и экономической географии изложены в форме путешествия по российским, в том числе и сибирским рекам. В конце каждого раздела пособия содержатся контрольные вопросы и перечень географических сведений, необходимых для запоминания. Согласно последним учащийся после изучения Сибири должен знать и уметь показать по карте: моря, омывающие регион (Северный океан, Ледовитое, Берингово, Охотское и Японское моря); реки Обь, Бию, Катунь, Томь, Кеть, Иртышь, Ишим, Тобол, Туру, Енисей, Ангару, Подкаменную и Нижнюю Тунгуски, Лену, Алдан, Амур, Шилку, Аргунь; западно- и восточносибирские генерал-губернаторства с входящими в их состав губерниями (Томской, Тобольской, Енисейской, Иркутской) и областями (Акмолинской, Семипалатинской, Якутской, Амурской, Забайкальской и Приморской); города Тобольск, Омск, Березов, Томск, Барнаул, Бийск, Акмолу, Семипалатинск, Красноярск, Енисейск, Минусинск, Иркутск, Читу, Нерчинск, Троицкосавск, Благовещенск, Николаевск, Александровск, Охотск, Аян, Владивосток; село Обдорск и слободу Кяхту196.

Аналогичную информацию о регионе содержит учебник «Всеобщая география для начального преподавания» В. Бардовского. Отмечу, что наряду с весьма компетентными суждениями о природе и климате северной Азиатской России автор демонстрирует весьма одиозные этнографические представления. Например, народы Северной и Средней Азии охарактеризованы следующими словами: «… грубые и полудикие, занимаются только первыми потребностями жизни: звериная ловля, скотоводство и грабеж суть единственные их промыслы»197.

Тем не менее, даже пропедевтические курсы географии ориентировали учащихся на знакомство с сибирскими топонимами, предоставляли информацию о ландшафте, климате и административно-территориальном, демографическом, этническом и экономическом развитии региона. В отдельных учебниках XIX в. содержались экскурсы в историю изучения Сибири. Так, в учебнике И. Павловского приводились подробные сведения о морских и сухопутных купеческих и казачьих экспедициях по изучению региона в XVII–XIX вв. и последовавших за ними действиях правительства по его колонизации198.

Анализ школьных учебников географии XIX в. позволяет выявить следующие микрообразы региона, моделировавшие представления о Сибири учащейся России: 1) огромная, но малонаселенная страна; 2) «страна холода и мрака» – место с суровыми и не очень благоприятными для жизни природно-климатическими условиями; 3) «ресурсная кладовая», богатая пушниной и полезными ископаемыми; 4) место взаимодействия разных народов и культур, где, наряду с русскими, проживают «другие, иные» народы, отличающиеся по внешнему облику, образу жизни, психологическому складу от европейцев и нуждающиеся в просветительском воздействии последних; 5) край, где мало городов и слабо развита торговля и промышленность.

Примечательна рефлексия одного из современников в отношении информативного потенциала учебников географии в распространении знаний о Сибири: «Мало извлечете вы, заглянув для очистки совести и в учебники географии. Они напомнят вам, пожалуй, время вашего детства, восстановят неясный образ Ермака, укажут количество церквей, но относительно бытовых подробностей проявят ту же скупость, какую проявлял покойный старик Ободовский (Ободовский А.Г. – автор популярных учебников географии. – Н.Р.)199.

Сопоставление культурно-географических образов Сибири на страницах учебной литературы по истории и географии с текстами на «сибирскую» тематику, опубликованными на страницах общественно-политических журналов второй половины XIX – начала ХХ в., доказывает явное сходство текстовых репрезентаций региона и подтверждает первоначальную гипотезу о том, что учебники, с одной стороны, отражали существующие в общественном мнении представления о Сибири, с другой же, сами являлись одним из факторов их формирования. Стандартизированные и имевшие хождение по всей империи учебники не только моделировали содержание исторических и географических представлений о регионе, во многом детерминированные корпоративными и идеологическими пристрастиями их авторов, но и способствовали национальной, региональной идентификации школьников, подчеркивали цивилизующую миссию русских в освоении имперских окраин. Именно эта историческая роль, гордость, ассоциировавшаяся с ней, были, по верному замечанию американского историка Р. Джераси, определяющими элементами национальной идентичности на закате империи200.

Как неоднократно упоминалось, одним из авторитетных институтов формирования и структурирования общественного мнения была художественная литература, оказывавшая влияние на формирование коллективных представлений о Сибири. Работы исследователей позволяют выделить несколько структурных элементов образа региона, доминировавших в художественной литературе конца XVIII – первой половины XIX в. В числе наиболее упоминаемых можно назвать образ страны-тюрьмы, пустынной, холодной, доминирующий и в учебной литературе. «Страну ужасну, хладну», свидетельницу бедствий и мучений описывает во время своей ссылки в Илимском остроге А.Н. Радищев. Его современница Екатерина II вопрошает в своей пьесе «Шаман сибирский»: «…Кто охотно едет в Сибирь?.. имя одно наводит страх…»201. Мотив страны изгнания особенно акцентируется в 20–30-е гг. XIX в. в связи с сибирской ссылкой декабристов, предопределившей поэтизацию Сибири как места страдания за идеи. Одной из наиболее знаменитых актуализаций данного образа было пушкинское «Во глубине сибирских руд» (1827 г.), изобилующее «говорящими» словами-маркерами («мрачное подземелье», «мрачные затворы», «каторжные норы», «оковы тяжкие», «темницы»), тематически связанными не столько именно с сибирской ссылкой, сколько с темой несправедливости и суровости наказания. Однако вполне возможно, что в сознании восприимчивых современников стихотворение порождало ассоциативные связи с пугающим образом Сибири – каторги, страны неволи… Сибирь в литературе XIX в. представала неизбежным этапом биографии инакомыслящих. Не случайно А.С. Пушкин, работая над недописанной главой «Евгения Онегина», размышлял о том, чтобы «отправить» в Сибирь своего героя. Наряду с номинацией Сибири как места символической «политической» смерти, в XIX столетии бытовало восприятие региона как места «духовного воскрешения», очищения от повседневной суеты и мирских страстей. В драме П. Свиньина «Александр Данилович Меньшиков» (1839 г.) именно в сибирской ссылке соратник первого русского императора раскаивается в том, что «ослеплен был мирскими страстями» 202, переоценивает пережитое и открывает для себя новые смыслы бытия.

Существенная корректировка мифологических представлений о Сибири как о суровой, пустынной стране, мало пригодной для «добровольного» человеческого существования, породившей устрашающие образы Сибири-каторги, транслировавшиеся в интеллектуальном мире, главным образом, столичными литераторами, принадлежала декабристам. Просвещенные невольники Сибири пытались ее «осмыслить» как часть России, при этом акцентируя внимание на ее своеобразии203. Богатое литературное наследие декабристов свидетельствует о том, что среди специфических особенностей Сибири, приковавших их внимание, было отсутствие крепостного права и, как следствие, большая зажиточность и самостоятельность местных крестьян; чиновничий и судебный произвол как причина многих народных пороков; отрицательное влияние ссылки и каторги на развитие сибирского общества; колониальный статус Сибири в составе России и поиски оптимального административного устройства региона. Именно декабристы породили в общественном мнении взгляд на Сибирь как на нуждающуюся в развитии, в прогрессе просвещения и законодательства часть России.

В художественных и мемуарных произведениях декабристов актуализировалась еще одна, популярная в общественном мнении XIX в., ипостась образа региона как богатейшей и малоосвоенной территории204. Как отмечает А.В. Юдельсон, популяризации представлений о Сибири как российской кладовой, «страны довольства» с «золотым дном» способствовала публикация в начале XIX в. панегирических сочинений о Сибири высокопоставленными сибирскими чиновниками А.П. Степановым, В.С. Хвостовым, А.М. Корниловым, М.В. Семивским. Трансляции образа региона как страны «тучных стад», принадлежащих «ленивым от довольства местным жителям», живущим на «хранящих в сердце своем сокровища», «плодородных почвах», способствовали статьи журнала Г.И. Спасского «Сибирский (впоследствии – «Азиатский») вестник»205. Напомню, что журнал был первым столичным периодическим изданием, посвященным непосредственно Сибири. Несмотря на короткий срок своего существования (7 лет) и небольшое число подписчиков, он в какой-то степени способствовал «популяризации» сибирской темы.

Мифологизированные представления о богатствах и просторах края сделали Сибирь одним из адресатов социальных утопий, бытовавших не только в народной, но и элитарной культуре. Известный культуролог Б.Ф. Егоров в своих «Очерках по истории русской культуры» подробно анализирует утопию Ф. Булгарина «Правдоподобнее небылицы, или Странствование по свету в двадцать девятом веке» (1824 г.). Действие происходит в Восточной Сибири, на берегу Северного Ледовитого океана: университетский город Надеждин расположен на Шелагском мысу (современный Чукотский округ). Полюс холода через 1000 лет переместился в Африку, а в Сибири теперь цветущая природа и цветущие города. Упоминаются университеты, Камчатская и Обдорская академии наук, образованный эскимосский принц; выдающийся ученый, самоед Шамуромай открыл в 1946 г. производство из воздуха «светородного газа», дающего людям тепло и освещение206. Демонстрируя свою этническую толерантность (уважение к народам Севера, описание образованных гостей-негров), Булгарин в то же время, в духе декабристского патриотизма, делает русский язык мировым языком поэзии.

Данная утопия в контексте обсуждаемой темы любопытна в первую очередь тем, что Сибирь в отличие от «внутренней», Европейской России, рассматривается как место счастливого для всех просвещенного будущего. Данная ипостась образа региона любопытна тем, что впоследствии она будет активно представлена на страницах народнических изданий, прошедших эволюцию от «клиширования» панегирических представлений о Сибири до их активного развенчания. Попутно заметим, что неоднократно упоминаемая «народная» легенда о Беловодье, во всяком случае ее репрезентации в общественном мнении, как убедительно свидетельствует исследование Т.С. Мамсик, в определенном смысле тоже явилась результатом интеллектуального «конструирования» краеведов С.И. Гуляева, П.И. Мельникова и др.207

Н.Е. Меднис рассмотрено воплощение в художественной литературе 20–30-х гг. XIX вв. образа Сибири как «полупробудившегося творения». Сравнивая образы Кавказа и Сибири как двух полярностей русского романтизма, несмотря на черты «внешнего» сходства, автор обращает внимание на их глубокое культурно-историческое и, как следствие, функционально-эстетическое различие. При описании Кавказа наряду с обрисовкой диких нравов и «своеобычной» природы постоянно встречаются образы-сигналы, говорящие о древности угасающей культуры. В описаниях же Сибири мотив вечности устойчиво связывается с нетронутой цивилизацией первозданной природой208. Нельзя не согласиться с наблюдением исследовательницы о том, что ореол страшного и вместе с тем таинственного края, созданный поэзией, поддержанный историей (ссылка декабристов), на долгие годы будет определять в культурно-психологическом плане восприятие Сибири и ее изображение. В качестве одного из многих подтверждений справедливости данного наблюдения сошлюсь на авторское вступление к сборнику стихотворений о Сибири малоизвестного поэта Е.П. Ковалевского: «…Знаю, что исполинские картины Сибири выше всяких описаний… Сорвите с главы горного утеса бурное облако, начертите на нем стрелою молнии … и если письмена будут доступны смертным, тогда свет узнает Сибирь!..»209

Романтизация природы Сибири, гиперболизация ее просторов, суровости ее климата, «дикости и первозданности нравов» ее аборигенного населения способствовала популярности произведений о героических поступках людей, ради высших целей преодолевавших все преграды, действие которых разворачивалось на фоне сибирского топоса. Одним из культурных символов региона в художественной литературе первой половины XIX в. стала Параша-сибирячка, героиня популярной одноименной драмы Н.А. Полевого. Пьеса Полевого, сибирского уроженца, с успехом шла на русской сцене (с 1840 г.) и послужила основой для либретто популярной оперы Струйского под таким же названием. Как известно, прототипом главной героини была дочь ссыльного Прасковья Луполова, отравившаяся из Ишима Тобольской губ. к Александру I с просьбой о помиловании своего отца. Важны мотивы, побудившие Н.А. Полевого увековечить образ сибирячки. В письме своей сестре, известной сибирской бытописательнице Е.А. Авдеевой, Полевой с восторгом вспоминал день успешной премьеры пьесы, называя ее любимой, ностальгировал о мгновениях счастья, испытанных в работе над пьесой:

Когда моей Сибири отдаленной

Изображал раздолья я степей,

Леса, пустыни, девы вдохновенной

Святую мысль и подвиг – и царей

Любовь и благость210.

Если Н.А. Полевой был движим желанием прославить свою родину путем описания поступков людей, в ней живших, то французские писатели М.С. Коттен и К. де Местр были покорены поступком П. Луполовой, сделав ее героиней своих произведений211, хорошо знакомых русской читающей публике. В современном литературоведении бытуют версии о том, что Прасковья Луполова послужила прототипом Маши Мироновой в пушкинской «Капитанской дочке»212.

Наиболее читаемыми произведениями о регионе были разножанровые художественные тексты о другом культурном герое – Ермаке213, прочно ассоциировавшимся в общественном мнении и массовом сознании с регионом. Время не донесло до нас всех авторов многочисленных поэм, «дум», опер, исторических повестей, рассказов и пьес для детей. Среди известных – поэт-декабрист К.Ф. Рылеев, философ А.С. Хомяков, баснописец И.И. Дмитриев, лубочный писатель Н.М. Пазухин, студент юнкерского института И.К. Буйницкий, детская писательница В.П. Андриевская, будущий газетный магнат и книгоиздатель А.С. Суворин. Художественные тексты XIX в. о Ермаке заслуживают глубокого специального осмысления, в данном случае они интересны, прежде всего, тем, что репрезентируют набор всех вышеупомянутых образов Сибири. Образ Сибири ─ богатейшей страны ─ ярко воплощен в популярном рассказе А.С. Суворина (первое издание – начало 1860-х гг.): «Всего в Сибири было вдоволь – и земли хорошей, и лугов, и лесов всяких, и зверя, и рыбы, и воздух был здоровый. В горах находили железо, серебро, золото, медь, свинец, самоцветные камни. Одним словом сказать – в Сибири было привольнее человеку»214.

Образ Сибири – защитного рубежа России от внешних врагов и Уральских гор как границы своей/чужой территории актуализировался в повторяющихся описаниях причин похода Ермака. Сошлемся на один из типичных в этом смысле фрагментов, интересных с точки зрения отражения в исторической памяти современников процесса присоединения/покорения Сибири:

Слушай: за грядою

За каменной лежит страна

Враждебная. Набеги диких

Племен творят нам много зла.

Иди и завоюй страну ту!215

Цитируемое произведение акцентирует и активно тиражируемый официальной идеологией со второй половины XVIII в. образ России просветительницы, покровительницы «инородческого» населения, символическим апофеозом которого было помпезное открытие в 1782 г. Тобольского наместничества:

В руках шаманов никла ты, Сибирь,

Но Русь не то! Теперь в союзе с нею

Воспрянешь ты, окрепнешь, богатырь

И мощью мир ты изумишь своею216.

Образ Сибири – место искупления прежних грехов посредством подвига во имя Родины – повторяющийся, «плавающий» элемент «ермаковской» литературной эпопеи. Ермак в подавляющем большинстве текстов «проходит» путь от «главаря, атамана шайки» до героя, стяжавшего славу царю и отечеству. Замечу, что причины, по которым Ермак стал «вождем разбойников», запятнал себя кровью соотечественников и нарушил моральный закон, в русской литературе XIX в. интерпретировались различно: несчастная любовь, роковая предопределенность, оппозиция Ивану Грозному. О последней причине А.С. Хомяков писал (1825 г.):

Я был разбойником, но к преступлениям,

К разбоям кто, скажи, меня послал?

Не ты ль, который отдал всю Россию

И подданных богатства, жизнь и честь

Кромечникам своим на расхищенье?..

Чего в разбоях я искал? Спасенья!

Спасенья от неправедной вражды,

От коей вся пространная Россия

Укрыть главы невинной не могла217.

Как отмечает Ю.В. Манн, в судьбе Ермака несколько моментов особенно притягательны для литературной обработки: 1) переход от побед над ханом к поражению, от славы к бесславию; 2) владычество случая в гибели Ермака; 3) гибель на вершине удач, в момент торжества, что выражало излюбленную романтиками мысль о соединении счастья с несчастьем218.

Однако в контексте данной темы ключевыми являются два момента, присутствующие практически во всех произведениях – раскаяние и смерть за родину, превратившие грешника, преследуемого царем, в персонифицированный символ «русской Сибири». «Как скоро Ермак услышал сие известие (о набегах татар на владения Строгановых. – Н.Р.), то вдруг родилась в нем отважная мысль. Он рассуждал, что если ему удастся усмирить сих врагов России или покорить их под власть ее, то он не только заслужит царскую милость, но и приобретет, подобно другим героям, неувядаемую славу, которая занимала всю его душу», – читаем в произведении анонимного автора о принятии решения «искупить прежние преступления службой отчизне»219. Роковой смертельный финал являлся, как правило, наивысшей точкой повествования. Смерть «сначала разбойника, а потом завоевателя Сибири…как смерть героя, оказавшего большие услуги», должна была «пробудить сожаление в сердце каждого»220.

Для подавляющего большинства привлеченных текстов, вне зависимости от жанров и степени художественного дарования авторов, характерна мифологизация Ермака как национального культурного героя. Типичен пафос И.К. Буйницкого, сравнивающего знаменитого воина с «величавым дубом, простиравшим к облакам главу свою», со «смертоносным Перуном для злобных и весенним, кротким солнцем для несчастных». Примечательна и реплика о том, что памятником Ермаку «есть и будет богатая Сибирь»221. Не менее патетичны последние строки романа Н.М. Пазухина, пророчествовавшего, что и через несколько столетий имя Ермака – «славного, храброго завоевателя и покорителя Сибири» – будет помнить каждый русский222.

Потенциал художественных текстов о Ермаке, конечно, не исчерпывается их значением в формировании исторических представлений о процессе присоединения Сибири к России и трансляцией мифологизированных представлений о регионе и его мифмейкерах (персонифицированных символах). В данном случае многочисленные разножанровые литературные произведения упоминаются как один из многих источников формирования образа региона в сознании творцов сибирского журнального дискурса пореформенной эпохи. Вне сферы внимания осознанно остается вопрос о том, как художественные тексты второй половины XIX в. влияли на формирование коллективных представлений о Сибири. После того, как литература, образно говоря, «ушла в толстый журнал», художественные тексты рассматриваются нами как органичная часть сибирского журнального дискурса, причем только те из них, что привлекали внимание востребованных изданий, помещавших их на своих страницах и публиковавших о них рецензии.

Упомянутые в данном тексте источники формирования образа региона у образованных русских, естественно, не исчерпывают весь перечень источников информирования о Сибири. Нуждается в специальном анализе ментальное картографирование Азиатской России XIX в., роль мемуарной, энциклопедической, детской литературы в распространении коллективных представлений о Сибири. Однако открытым, вероятно, так и останется вопрос о соотношении различных источников в формировании индивидуального восприятия этой «обширной части отечества нашего», о степени репрезентативности каждого из них для конкретных читателей – творцов собственных версий осмысления Сибири. Примечательны в этом смысле ироничные размышления К.М. Станюковича, собиравшего сведения о Сибири, перед отправлением в ссылку сетовавшего на отсутствие отечественных справочников, путеводителей; на недоступность для столичного обывателя сибирских газет, памятных книжек сибирских губерний; на разноречивость сведений известных путешественников, посещавших Сибирь. «Когда я начал было составлять маршрут путешествия из Петербурга в страну золота и классического “Макара“… я мог сообразить свою поездку лишь до Урала. Дальше всякие соображения относительно времени и способов передвижения прекращались, и я находился в таком же недоумении, в каком очутился бы, собираясь посетить неизведанные места Центральной Африки», – недоумевал один из хорошо образованных русских литераторов223.

Е

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   47

Похожие:

Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в iconОбраз декабриста в русской журнальной прессе во второй половине XIX начале XX вв
Охватывают период с 1856 по 1917 гг
Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в iconИстория пенитенциарной политики Российского государства в Сибири второй половины XIX начала XX в. (на примере Иркутской губернской тюрьмы)
История пенитенциарной политики Российского государства в Сибири второй половины XIX – начала XX в
Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в iconА. Г. Прокофьева Оренбург, Оренбургский гос пед университет
В развитии литературной жизни Оренбургского края хронологически можно выделить ряд периодов: литература второй половины XVIII в.–...
Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в iconИдеология российского государственного национализма второй половины XIX начала XX вв. (Историографический аспект)
Охватывают период с середины XIX в., когда в ходе журнальной полемики стали появляться первые критические статьи о М. Н. Каткове...
Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в icon22 ноября Рисунок и акварель второй половины XIX – начала XX века из собрания гмии им. А. С. Пушкина
Рисунок и акварель второй половины XIX – начала XX века из собрания гмии им. А. С. Пушкина
Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в iconТема сибири в периодических изданиях императорского русского географического общества второй половины XIX начала XX вв
Тема сибири в периодических изданиях императорского русского географического общества второй половины XIX – начала XX вв
Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в iconПольское общественно-политическое движение в Беларуси 2-ой половины
I. Особенности польского общественно-политического движения на Беларуси второй половины XIX – начала XX веков
Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в icon«Современная историография миссионерской деятельности Русской православной церкви в Западной Сибири»
Обстоятельствами. Изучение истории Сибири тесно связано с изучением миссионерской деятельности Русской православной церкви (рпц)....
Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в iconИстория русской иммиграции в австралии (конец XIX ­в вторая половина 80-х гг. XX в.)
Охватывают период второй половины ХХ в. 6
Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в iconИстория русской иммиграции в австралии (конец XIX ­в вторая половина 80-х гг. XX в.)
Охватывают период второй половины ХХ в. 6
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©tnu.podelise.ru 2013
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница